October 10th, 2004

goggles

Рыбокол Сороков

Сороков проснулся в ужасном настроении. Впрочем, подобная фраза применительно к нашему герою не содержит ровно никакой информации - ужасное настроение не покидало Сорокова с момента приезда в эту Богом забытую глушь. Он отдернул клеенчатую занавеску, и взгляду его предстала необъятная тундра.

"Тундра-шмундра", - вяло подумал он. Впрочем, с тем же успехом это могла быть и тайга. Или Уральский хребет. Какая, в конце концов разница, как это безобразие называется? в любом случае ни один человек, у которого сохранился неатрофированным хотя бы минимальный участок коры головного мозга, в подобном месте по своей доброй воле не оказался бы, это уж точно.

Не оказался в ней, треклятой тундре этой по своей доброй воле и Сороков. Впрочем, всех подробностей он вспомнить толком не мог, а помнил лишь какие-то разрозненные фрагменты, упорно не желавшие складываться в единую картину: московский клуб с жестким фейс-контролем, какие-то блондинки с выкаченными сиськами, их странные друзья... Один из этих друзей был совсем уж странным: бритая до зеркального блеска голова, выщипанные брови и какие-то нелепые австро-венгерские усы. Он представился экстрасенсом, и когда Сороков (уже заглотивший к тому моменту две таблетки экстази и чувствовавший в этой связи, как в его теле бегают электроны по орбитам) нагло оборвал его, заявив, что "чувак, это старо", тот лишь улыбнулся и вызвался продемонстрировать свое могущество.

Что было дальше, Сороков не помнил. Впрочем, гипнозом в тундру его никто не закидывал, это точно. Скорее, ему внушили идею, что тундра - это последний писк сезона, особенно для чуваков, ненавидящих пафосные корпоративные вечеринки и вообще корпоративную культуру. Внушение (если это было внушение, в чем Сороков не был уверен) упало на благодатную почву - будучи классической офисной крысой, Сороков читал втихаря Чорана и Лимонова и ненавидел последовательно: своего шефа; его длинноногую секретаршу Милу, на которую у него всегда стоял, а она не только ему не давала, но и даже не глядела на него; всех его заместителей и вообще весь этот гребаный Юкоспром.

При этом революционером он не был (даже диванным), а был просто обычным молодым московским парнем, ненавидевшем Москву, но не имевшим возможности из нее выбраться. Впрочем, последний тезис уже явно не соответствовал действительности: где бы эта "тундра" ни располагалась, это была явно не Москва. Оказавшись в тундре, Сороков начал искать работу. Работы не было, поскольку почти не было людей - только какие-то разъевшиеся животные белого цвета. Тем не менее, московская его гладкая речь и обходительные манеры не остались без внимания, и какой-то местный начальник назначил его рыбоколом на полставки.

Работа же его состояла в том, чтобы колоть выловленную местными оленеводами рыбу. Впрочем, была ли это на самом деле рыба или нет, Сороков не знал - ему привозили огромные ледяные глыбы, и он, поплевав на руки (отчего перчатки покрывались ледяной коркой), начинал колоть их, чтобы были согласно ГОСТу. Рыбокубы якобы шли в Москву, в вагонах с вечной мерзлотой, но когда Сороков робко заметил, что никогда в Москве такого не видел, на него зашикали, а начальник посмотрел как-то странно и сказал, что, наверное, всю рыбу разворовывают чеченцы по дороге. "В Китай, небось, гонят, эти всё сожрут", - подумал Сороков. Китай, вроде, был где-то недалеко.

(продолжение следует)